горбатое сердце о чем
Горбатое сердце о чем
С самого первого шага моего в «Мастерскую 9» я попал на репетицию ребят данного спектакля.
И был очень сильно задет за живое от того как каждый из них проживает свою роль.
Старается и передает энергетику своего героя тебе (зрителю).
Это крутые ощущения, которые я успел получить даже на «не» готовом варианте. Что помогло мне изменить свое отношение к театру в целом.
Раньше не посчитайте за камень, но в Драматический театр когда ходил. Может попадал не на те спектакли, а может еще какие-то причины. Наблюдал за тем как профессионалы очень переигрывают, что просто накорню убивает интерес и какие-то ощущения внутри.
И следил за реакцией зрителя. Треть которого постоянно занималась своими делами (телефоны, интернет и так далее). Затем просто напросто отпустил идею о таком проведении досуга.
Здесь реакция зрителя сказала все сама за себя!
Непрерывный близкий контакт зрителя со сценой и в конце аплодисменты стоя под постоянное «БРАВО».
Все остались до самого конца и под огромным впечатлением.
Что для населения нашего города как наверно и большинства других очень и очень не часто.
Поэтому ребята искренне Вам желаю чаще показывать зрителю результат Вашей трудной постоянной работы. И это будет Вашей самой сильной мотивацией для роста только вверх.
Обзор спектакля «Горбатое сердце»
«Горбатое сердце» – спектакль по мотивам всеми известного «Собора парижской богоматери» Виктора Гюго. Трагичная история Квазимодо и цыганки Эсмеральды, описание нравов средневекового Парижа. Сюжет произведения, наверное, известен каждому взрослому человеку. Если не со школьных времен, так после нашумевшего мюзикла «Нотр-дам-де-Пари» точно. Множество раз эта история была воплощена на сцене, но курские актёры молодёжного театра «3Д» представили её по-новому – в пластическом спектакле
Начнём с того, что пластические спектакли интересны своей концепцией – актёры на протяжении полутора часа молчат (не считая единичных однословесных реплик).
Других постановок в подобном исполнении я не видела, поэтому интерес и ожидания усиливались с каждой минутой пребывания в зале.
Атмосфера средневекового Парижа, которая выстраивалась на протяжении всего повествования, пару раз была поставлена под сомнение. Как уже было сказано, театр небогат на декорации, но ручные современные фонари в руках парижан 15-го века смотрелись странно, как и свисток на шнурке у Эсмеральды.
Следующий минус выделен субъективно. Несмотря на то, что спектакль пластический, актёры играли соответственно – мне не хватало слов. Несколько аудио-реплик не до конца раскрыли многогранный сюжет произведения. Из-за этого местами не покидало чувство сумбура.
Почему-то при первой мысли об актёрах хочется выделить эффект «Slow Motion». Актёры действительно будто замирают во времени, что эффектно добавило динамики в спектакль. Синхронные пластичные движения приятны глазу. На общую картину получается смотреть до тех пор, пока взор не падает на лицо одного из актёров: у каждого героя своё выражение страха, радости, горя. Даже актёры второго плана отыгрывали на максимум. Иногда становилось настолько интересно рассматривать мимику и жесты людей, находящихся на сцене, что сюжетная линия терялась. Но это, опять же, у нового зрителя подобных спектаклей.
У ценителей классических представлений работы Молодежного театра «3Д» могут вызвать двойственное чувство. Интересно, необычно, но может чего-то не хватать. Однако театр набирает популярность и на данный момент экспериментирует с летними показами, которые пользуются достаточным успехом.
Ирина Логвинова
Горбатое сердце
ГОРБАТОЕ СЕРДЦЕ
драма в 2-х частях
место действия: Москва и городок Рочевск
время действия: наши дни
РОМАН, за 40 лет
ЭДИТА, бывшая супруга Романа
ОБРЕЗКОВА, мать Эдиты
РОДЯ, сын Романа и Эдиты, студент
ВИТАЛЯ, муж Эдиты
СОНЯ, подруга Роди
СВЕЧИНА, мать Романа
АЛЬБЕРТОВНА, соседка Свечиной
СЦЕНА 1. Рочевск. Апрель. Солнечный день, ближе к полудню. Одноэтажный коммунальный дом на восемь квартир. Из дома выходит Альбертовна.
АЛЬБЕРТОВНА. Сегодня будет лучшим днём в моей жизни. Сегодня я буду благодарить себя за то, какой удивительной была моя жизнь: за все мои победы, достижения, и, конечно, за все трудности, ведь они меня сделали только сильнее. Этот день я обязательно проживу с высоко поднятой головой и счастливым сердцем. Я буду благодарна за утреннюю росу, солнце, облака, деревья, цветы и пение птиц. (Достаёт бумажку с текстом.) Так что там дальше? Ага. Сегодня я буду самым… в смысле самой внимательной… в смысле внимательным человеком на свете. Сегодня я поделюсь своей радостью с окружающими меня людьми. Ау, люди, я здеся. Благодаря мне сегодня кто-то улыбнется. Я сотворю сегодня что-нибудь необычное и доброе для совершенно незнакомого мне человека. И подарю самый искренний комплимент тому… Что, что подарю – комплимент? Дурацкое слово. А что там дальше? (Прочитывает текст.) Ой, да просто, блин, развеселю того, кто почему-то грустит. Себя я уже развеселила. Я скажу ребенку, что он — совершенно особенный человечек. Сопляк, только не ори под моим окном и стекло не разбей. А той единственной… нет, единственному, которого люблю, расскажу, как сильно люблю и как же много она… он… они… значит в моей жизни. (Сминает бумажку.) Всё, хорош, терпение кончилось, а мне ещё жить да жить, аж до вечера. Может, и до завтра. Или ещё столько же лет. Вот дура старая, со шпаргалкой. Телевизор научит, как же… зашибись – только держись, не рухни. Солнышко… солнышко. А ведь светит солнце, греет, несмотря ни на что. А не смотреть ни на что и просто греться… И – вся любовь.
Во двор входит Свечина, некрасивая горбунья, с хозяйственной сумкой, из которой торчит горлышко пластиковой бутылки с водой.
Во двор входят Эдита и Виталя.
СЦЕНА 2. Несколько дней спустя. Москва. Гостиная в трёхкомнатной квартире типовой панельной высотки 80-х годов. Меблировка не продумана, безо единого стиля, есть предметы из прошлого, есть начала века. Единственно, диван современный, большой, яркий; хозяин не просто использует его, но живёт здесь, как в отдельной квартире. Роман выходит из кухни, стучит в закрытую дверь спальни.
РОМАН. Эй, молодёжь, больше звать не буду, еда скоро совсем остынет. (Устраивается на диване, с книгой.)
Из другой комнаты выходит Обрезкова, направляется к окну, где стоит её старый, коричнево-чёрный венский стул.
ОБРЕЗКОВА. Побуду, Гриша.
РОМАН. Телевизор включить?
ОБРЕЗКОВА. Мне не надо.
РОМАН. Мам, я – не Гриша. Звонили из вашего трамвайно-троллейбусного парка, слышите? Просили прийти, получить путёвку в санаторий.
ОБРЕЗКОВА. Не поеду.
РОМАН. Пятигорск, минералка, Лермонтов, вино, горы. Красотища.
Из спальни выходит Соня.
СОНЯ. Всем здравствуйте. (Уходит в кухню.)
РОМАН (читая). Здравствуйте, здравствуйте… привет. Соня, всё на столе! Специи знаешь где. В холодильнике молоко, если хочешь. Кефир тоже есть. Не стесняйся. Булочки с маком в плетёнке, а в хлебнице – с корицей. Можешь скушать всё, я скоро пойду в магазин. Только план по прочтению выполню и пойду. Пойду, пойду… пойду.
Из спальни выходит Родя.
РОДЯ. Ба, привет, как сама?
РОМАН. Не приставай. На столике, в прихожей, тебе письмо из военкомата.
РОДЯ. Чего читаем с утра в воскресенье?
РОМАН. Тебе не понять.
РОДЯ. Письмо личное, конечно, про то, как военкомат меня любит.
ОБРЕЗКОВА. Хорошо, Гриша, мне хорошо. Как твоя девочка?
РОДЯ. Ба, я – не Гриша, я – Родя, твой внук. У нас всё замечательно, девочка уже в кухне. Ой, она же мою порцию съест! Соня! Оставь горбушку ребёнку! Ребёнок – это я.
ОБРЕЗКОВА. Гришу забирают в армию?
РОМАН. Нет, мам, он же учится в вузе, это всего лишь обязательная призывная комиссия.
Условный звонок в дверь.
СОНЯ (взявшись за Родю, уводит). Идём-идём-идём… Здравствуйте, Эдита Григорьевна, присоединяйтесь, если что. (Уходит с Родей.)
ЭДИТА. Хо-хо, уже хозяйка, да?
РОМАН. Угомонись, Дита.
ЭДИТА. Никто со мной по-человечески не хочет, все шпыняют. А я здесь, между прочим, дома.
РОМАН. Со мной пришла говорить, слушаю.
ЭДИТА. Диванчик у тебя шик-модерн! Типа отдельную комнату соорудил? Гнёздышко. (Усаживается на диван.) Разрешите присоседиться.
РОМАН. Пожалуйста, пересядь.
ЭДИТА. Что-что? В гостиной разве мебель не для всех?
РОМАН. Пожалуйста.
ЭДИТА. Типа, нарушила личное пространство?
РОМАН. Пересядь.
ЭДИТА. Да без проблем. (Поднимается.) Мы с тобой жили в спальне, ели в кухне, в гостиной встречались с сыном и мамой. Теперь вот оно всё, что тебе достаётся. Нет меня и некому прикрыть сиротинушку Ромика в злодейской семье Обрезковых? А на отдельное жильё не наработал. Или всё же есть куда? Может, наследство какое в виде недвижимости?
РОМАН. Наследство мне ждать не от кого.
ЭДИТА. Ой ли. Ой ли, спрашиваю?
РОМАН. Не от кого.
ЭДИТА. А-то вот две недели назад угораздило наш ансамбль заехать в богом забытый городок под названием Рочевск. Сверх гастрольного плана. Уж не твой ли это родной городишко?
РОМАН. И что.
ЭДИТА. Память у меня отменная. Улица Станционная, дом шесть, квартира шесть. Автобус туда ходит тоже номер шесть.
РОМАН. И что.
ЭДИТА. Признайся честно, как на духу, на каком слоге ударение?
РОМАН. Не помню.
ЭДИТА. А вдруг тебя там дожидается наследственная частная недвижимость в виде квартиры проживания на старости лет?
РОМАН. Ты была там?
ЭДИТА. Выживает невестка! Незаконная, при этом. Погоди, она только первая на долгом сексуальном пути развития нашего ребёнка, сколько их ещё будет.
РОМАН. Будет, будет… будет.
ЭДИТА. И поверь моему слову, последняя твой диван на балкон выставит, где ты и будешь ютится. В лучшем случае.
РОМАН. Лучшем, лучшем… лучшем.
ЭДИТА. А скорее всего, вышвырнет тебя вместе с ним, с балкона, на помойку. Тебе же полвека, а так и шебаршишь без собственного угла.
РОМАН. Угла, угла… угла.
ЭДИТА. Как ты со мной разговариваешь!
РОМАН. Когда пар весь выйдет, предупреди.
ЭДИТА. Немедленно захлопни книгу.
На порог выходит Обрезкова.
ОБРЕЗКОВА. Сама захлопнись.
ЭДИТА. О, всё, конечно, троллейбус выехал.
ОБРЕЗКОВА. Ещё раз заставишь выйти, я тебя лично захлопну. Гриша, позовёшь, если не услышу. (Уходит.)
ЭДИТА. Всё-всё, мамочка, я больше не буду, правда-правда! Так и называет тебя папиным именем? Прости, мама! Рома, отложи, пожалуйста, книгу.
РОМАН (отложив книгу.) Легко.
ЭДИТА. Ой, что это мы читаем! С ума спрыгнуть, экономика чего?
РОМАН. «Экономический анализ».
ЭДИТА. Учебное пособие. Рома, ты, болван, и в гробу учиться станешь?
РОМАН. Если понадобиться.
ЭДИТА. Как крот мышиный, ей-богу, и грызёт, и грызёт булыжник науки, всю жизнь. И для чего, чтобы из распространителя билетов стать администратором, потом ещё на ступенечку, ещё. Ромуля, ку-ку, ты уже взобрался на лестницу, не понимаешь, что ли? Ты взял свой холмик и стоишь на вершине. А холмик могильный, дурачок, других для простого человека не предусмотрено.
РОМАН. Не завидуй, любимая.
ЭДИТА. B смотрит ведь нагло, самоуверенно. Сволочь. Не смей меня обзывать.
РОМАН. Итак, любимая, итак? Итак.
ЭДИТА. Пожалуйста, Рома, не береди душу, и так тошно. Мне сказали по секрету, что я в списках на сокращение.
РОМАН. Да.
ЭДИТА. Понимаю, не ты их составлял, списки проклятые, но ты же замдиректора.
РОМАН. Да. Но зам я всего лишь по административно-хозяйственной работе. Я командую швабрами и распоряжаюсь степлерами, это всё, что в моей власти. Эдита…
ЭДИТА. Да, я – Эдита, но не та. И ту-то захотели – задвинули, а мне куда? В моём возрасте профессию менять? На какую? Чего молчишь? Сделай что-нибудь.
Входят Родя и Соня.
РОДЯ. Раз уж все собрались, хочу объявить. Вернее, хотим.
СОНЯ. Родя, мы мешаем говорить.
РОДЯ. Договорят ещё, а нам надо идти. Бабуля, слышишь? Объявляю, что мы, с Соней, выходим замуж.
СОНЯ. Женимся.
РОДЯ. Расписываемся. Заявление в ЗАГС подано. Готовьтесь к свадьбе. Лично мы уже давно готовы. Мы уходим, пап, нам позвонили, ребята ждут. Соня, одеваться.
СОНЯ. Спасибо, Роман Родионович, вкусно.
Родя и Соня уходят в спальню.
РОМАН. На здоровье.
ЭДИТА. И всё? Такое важное событие и – тишина?
РОМАН. Тишина, тишина… тишина. Ты была там?
ЭДИТА. Ты поможешь мне?
РОМАН. По адресу ездила?
ЭДИТА. Вычеркни меня из списка.
РОМАН. Хормейстер составлял, художественный руководитель утверждал; ни я, ни даже директор не можем повлиять на творческую коллектива.
ЭДИТА. Я была по адресу. С Виталиком.
РОМАН. И? Дита, и?
ЭДИТА. Да что ж это такое! Единственный ребёнок в семье собрался жениться, а в доме тишина? Ни обсуждения? Ни пожеланий даже? Никого не волнует, что мальчику едва восемнадцать, а его избраннице двадцать один год! Родион! Выйди немедленно сюда! Почему мать должна криком кричать в закрытую дверь!
Входит Родя, за ним – Соня.
РОДЯ. Ты с нами не живёшь, мамочка дорогая, уже три года. Ушла из семьи к любовнику.
СОНЯ. Родион, не груби маме.
РОДЯ. Мам, не нарывайся на грубость, пожалуйста.
ЭДИТА. Не смей высказывать мне тут, не твоё дело, сопляк.
РОДЯ. Приходит сюда, в чужую семью, нарушает сложившуюся атмосферу любви и дружбы…
ЭДИТА. Замолчи…
РОДЯ. Мне неинтересно ваше мнение, Эдита Григорьевна, вы с нами развелись, а ваша родная мать выставила вас из дома за прелюбодеяние. Поправьте, если я ошибаюсь.
СОНЯ. Хватит, Родя. Будь мужиком, не скандаль. И оденься уже, нас ждут.
РОДЯ. Ладно-ладно, иду.
ЭДИТА. Мамочку себе новую нашёл. Ровесниц мало, красавиц не заметил? Припал к старой чувырле. Да ей только и надо-то, что жилплощадь.
СОНЯ. Я старше моего жениха на три года, верно. А вы старше своего друга на двенадцать. Я самостоятельная девушка, у меня есть комната в малосемейке. А вы живёте в съёмной однушке барачного типа. Я никому и никогда не дам в обиду моего мужа. А вы об своего вытерли ноги. И, кстати, об сына. И даже об мать. Вам ли здесь кого-то совестить? На этом всё, брифинг окончен. Родя?
РОДЯ. Я сейчас, иди, не волнуйся, просто договорю.
СОНЯ. Всё равно слышно. (Уходит в спальню.)
РОДЯ. И последнее. Мнение бабуши мне дорого и её ответа обязательно дождусь. Мнение отца мне более или менее известно. Но я знаю, они будут удовлетворены, если мы, с Софией, будем жить не во блуде, а в законном браке. У нас семья, мы поймём друг друга. А твоё мнение, мама, меня не интересует. Три года, как. Теперь точно всё. Соня, одеваться. (Уходит в спальню.)
ЭДИТА. Ну, вот как-то так. (Уходит из квартиры.)
РОМАН. Так, так… так.
Из комнаты выходит Обрезкова.
ОБРЕЗКОВА. Я побуду.
РОМАН. Телевизор включить?
ОБРЕЗКОВА. Мне не надо.
РОМАН. Мам, может быть, всё же задуматься о расширении жилплощади или размене?
ОБРЕЗКОВА. Гриша, как ты можешь. Это же наша квартира.
Условные звонки в дверь.
РОМАН. Вернулась. Моя очередь открывать. Мам?
ОБРЕЗКОВА. Я побуду.
РОМАН. Хорошо. (Идёт в прихожую, отпирает дверь.)
ОБРЕЗКОВА. Наш первый дом, единственный. Вся наша совместная жизнь здесь.
ЭДИТА. Нет! Не всё! А ну-ка, все сюда! Вышли, я сказала, собрались. Родион! Выйди в гостиную, послушаешь про своего любимого папочку. Замечательного. Которого ты любишь и слушаешься.
РОМАН. Дита, угомонись…
Входит Родя, за ним – Соня.
ЭДИТА. Надо, ещё как надо открыть глаза всей семье. Вот! Полюбуйтесь на это зрелище! (Демонстрирует фотокарточку каждому.) Все смотрите. Видите это горбатое страшилище, которое меня лапает? На фоне собственного дома. Нас мой Виталя фотографировал, так что, есть у меня свидетель. Так вот, это мать вашего разлюбезного и распрекрасного Романа Родионовича Свечина. Родная мать, не приёмная. Которая не умерла, как он нам всю жизнь говорил. Нет, он её бросил. Потому что всю жизнь стеснялся и ненавидел. Вот за это самое уродство. Врождённое уродство, как я понимаю, других версий я не слышала. Лжец! Ты соврал о матери, что тебя родила, скрыл, каким может быть твоё потомство. Хорошо ещё моя кровь сильнее и сынок вышел на славу, здоровый. А не такой вот монстр. Да, сынок, меня моя мама выгнала из дому. Но не потому что я такая уж вся из себя рассякая, но из-за вас. Просто она встала на вашу сторону – твою и твоего отца. Таков её выбор, имеет право. Правда, мама? Да, мать выгнала дочь. Но я маму не выгоняла! Мне такое и в мозг не пришло бы. А твой отец родную мать похоронил заживо и бросил. Оставляю вам портрет, наслаждайтесь. (Бросает фотокарточку на стол.) За сим оставляю вас. Теперь, сынок, и я удовлетворена. Целиком и полностью. Адьё, как сказала бы моя французская тёзка великая Пиаф. (Уходит.)
РОМАН. На фото кто угодно, но не моя мать. Моя мама умерла, царство ей небесное. Дита часто стала прикладываться, её поэтому и сокращают. Жаль, хорошая же она, очень хорошая. Иначе я не могу объяснить подобную истерику. Я действительно ни разу за все годы не побывал на могиле матери, грех, каюсь. Вглядитесь, чем мы похожи?
РОДЯ. Разве может такая женщина в принципе родить. Я вас умоляю, кто ж на неё польстился бы даже за деньги. Не, не похожа.
РОМАН (рвёт фотокарточку). Вот я спокойно, без душевных мук и без зазрения совести рву фотокарточку чужой женщины, дай ей бог здоровья. Жаль, что на ней наша Дита, но её изображений в доме достаточно. Она любит фотографироваться рядом со звёздами, диковинными животными. В конце концов, она живая. И всё, забыли.
ОБРЕЗКОВА. Ох, Гриша-Гриша… темнишь.
РОМАН. Я – не Гриша.
ОБРЕЗКОВА. Что?
РОМАН. Я – Роман.
СОНЯ. Родик, давай уже, идём.
РОДЯ. Без проблем, пап. Ты же хотела, чтобы я красную футболку одел?
СОНЯ. Ой, да и так сойдёт, главное, что чистая.
РОДЯ. Нас по Москва-реке позвали кататься.
СОНЯ. Бежим-бежим, ребята уже ругаются, ещё уедут без нас.
РОМАН. Деньги нужны?
СОНЯ. Нет-нет, у меня же получка была в пятницу.
РОДЯ. Всем привет. Папа, экономь на свадьбу.
ОБРЕЗКОВА. Дети! На реке холодно в любую погоду, возьмите куртки.
СОНЯ. Хорошо, я так и собиралась.
ОБРЕЗКОВА. И – не до утра чтоб, я не засну.
СОНЯ. Не позже двенадцати вернёмся. Родик, я жду, куртки захвачу. (Уходит из квартиры.)
РОДЯ. Ба! Троллейбус вернулся на маршрут?
ОБРЕЗКОВА. Ковыляй отсюда.
РОДЯ. С возвращением. (Уходит из квартиры.)
РОМАН. Выброшу мусор и приму душ. Что-то сделать для вас, мама? Хотите что?
ОБРЕЗКОВА. Мебель поменять. Разнобой сплошь. Твой диван здесь торчит как рог во лбу.
РОМАН. Обновим потихоньку. Родион прав, бабушка вернулась к жизни. А-то все у неё Гриши, и всё-то ей равно.
ОБРЕЗКОВА. Старьё – на помойку. Мойся. Роман. (Уходит в комнату.)
РОМАН. Отдыхайте, мама. Вам надо обязательно поехать в санаторий! Роман, Роман… Роман. (Разглядывает обрывки фотокарточки.) Аккуратно порвалось, лица не тронулись. Столько лет… столько лет и ты опять передо мной, как лист перед травой… в самой страшной сказке. Сказочница. И счастливая же… как дура какая-то. Нет, меня ты не достанешь. Не сломаешь. Страшила. И ведь жива же. И живёт, и живёт. (Уходит.)
СЦЕНА 3. Вечер того же дня. Сквер у входа во двор многоэтажки, где живёт Эдита. Во двор входят Родя и Соня.
РОДЯ. Зря наверное?
СОНЯ. Ну, что ты за мужик, Родион? Ничего до конца не доводишь.
РОДЯ. Разучился я с ней нормально разговаривать, бешусь при одном виде, завожусь с пол-оборота. А там ещё, наверное, её дружок ножками как засучит без спросу, точно в драку полезу. Пойдём вместе?
СОНЯ. Хочешь получить верный ответ, иди один. Стоило тащиться через всю Москву, чтобы увидеть будущего супруга с дрожащими коленями.
РОДЯ. Ладно, всё, пошёл. А ты, чем займёшься?
СОНЯ. У меня планшет, проблем нет. Вон скамейки, где-нибудь пристроюсь.
РОДЯ. Одна не забоишься? Хотя кого я спрашиваю.
СОНЯ. Вот именно.
РОДЯ. Поцелуй.
СОНЯ. На. (Целуется с Родей.) Ковыляй.
РОДЯ. Как бабушка. Классно, если она очнулась от деда, она у нас улётная, подружишься.
СОНЯ. Зубы не заговаривай, уже девятый час, классная бабушка ждёт.
РОДЯ. Точно. Жди. (Уходит в подъезд.)
СОНЯ. Ох, пацан… ну, совсем пацанчик. Ничего, вырастет. (Уходит в сквер.)
СЦЕНА 4. Загромождённая мебелью однокомнатная съёмная квартира. Эдита и Виталий ужинают в кухне. Условный звонок в дверь.
ВИТАЛИЙ. Не может быть, неужели Свечин.
ЭДИТА. Я же говорила.
ВИТАЛИЙ. Мне открыть?
ЭДИТА. Вот сумасшедшая, натворила, теперь только отбивайся. (Идёт к двери.) Не надо, сама. (Отпирает дверь.) Родя!?
РОДЯ. Не поздно?
ВИТАЛИЙ. Ну, это кино покруче будет…
ЭДИТА. Что ты, сынок, проходи, проходи, не разувайся.
ВИТАЛИЙ. Привет, не стесняйся. В принципе, я могу погулять, если что-то секретное. А так с удовольствием пообщаюсь с молодым поколением.
РОДЯ. Сам-то, тоже мне старик нашёлся.
ВИТАЛИЙ. Постарше некоторых.
РОДЯ. Ничего, можешь остаться, будь как дома.
ВИТАЛИЙ. Вот порадовал так порадовал, благодарю, сынок!
РОДЯ. Папик, блин, нашёлся. Расплодилось.
ЭДИТА. Ребята, вы ссоритесь?
ВИТАЛИЙ. Я – нет, я шучу. А ты?
РОДЯ. А я смеюсь. Смешно?
ВИТАЛИЙ. Я сказал бы даже большая ржака.
ЭДИТА. Садись ужинать.
РОДЯ. Мам, не сердись, не хочу. Мы толпой, на теплоходе, столько всего съели, на неделю вперёд. Папа порвал ту фотку, что ты приносила, посмотреть хочу.
ЭДИТА. Нет! Нет фотографии. И не было. Я придумала всё. Мы были в Рочевске, но так толком и не погуляли. Хотели сходить, поглядеть на дом, где твой отец жил, но работой загрузились выше крыши. Его дом, оказывается, не совсем в городе, так формально. В посёлке при железнодорожной станции, туда ехать и ехать из центра, где мы остановились. Правда, Виталя?
ВИТАЛЯ. Кто бы спорил.
ЭДИТА. Фотокарточка была под рукой, я её знакомой актрисе из драмтеатра обещала занести, у неё роль подобного плана, образ такой вот женщины, инвалида. А твой отец, как всегда, меня разозлил, я психанула, ну, и понеслась душа в рай.
РОДЯ. То есть ты не знаешь, жива ли мама отца?
ЭДИТА. Ну, тут отцу лучше знать. Я не в курсе. Всё, я виновата, прости. С отцом увижусь завтра на работе, обязательно повинюсь. Как бабушка? Она мне показалась не совсем как-то, чтобы хорошо.
РОДЯ. После твоего прихода, похоже, выздоровела.
ЭДИТА. Как это?
ВИТАЛЯ. Всё же я прогуляюсь в магазин. Мать – сын, я не при чём. Возражений нет? Возражений нет. И правильно. (Уходит из квартиры.)
ЭДИТА. Родик, идём в кухню, там уютнее. Пять минут подари маме.
РОДЯ. Меня Соня ждёт на улице.
ЭДИТА. Позови.
РОДЯ. Не пойдёт. Она деликатная.
ЭДИТА. Да, вокруг нас одни только деликатные люди. Пойдём-пойдём за стол.
РОДЯ. Пойдём.
Родя и Эдита уходят в кухню.
СЦЕНА 5. Сквер у входа во двор многоэтажки, где живёт Эдита. Входит Роман, направляется к дому. Из подъезда выходит Виталя.
РОМАН. Виталя?
ВИТАЛЯ. Эдита не ошибается в отношении своей семьи. Добрый вечер.
РОМАН. Дита дома? Привет.
ВИТАЛЯ. Мать сейчас принимает сына.
РОМАН. Родька здесь…
ВИТАЛЯ. Оказывается, мы с ней в глаза не видели твою мать и я не фотографировал двор твоего детства, с соседкой Альбертовной.
РОМАН. Вот как… Всё же Дита – великий человек.
ВИТАЛЯ. Не возражаю.
РОМАН. Думаешь, лучше не заходить?
ВИТАЛЯ. Думаю, лучше не торопиться. Сбросить фотки?
РОМАН. А ты куда?
ВИТАЛЯ. Москва большая, есть, куда кинуть кости. Нет-нет, не до утра. Я, конечно, надеюсь, на вашу семейную порядочность, но часа через полтора-два вернусь.
РОМАН. Осенью часть танцевальной группы отбывает на гастроли, предварительно года на полтора-два.
ВИТАЛЯ. Знаю.
РОМАН. Ну, и про сокращение, конечно, тебе тоже известно. На эти списки я влияния не имею, а вот гастрольные обсуждаются с моим участием.
ВИТАЛЯ. Интересно, конечно. Но у меня есть женщина, у нас с ней семья, не формальная, но живая. Ах, да, и главное, я жену люблю. Для ясности: моя жена – Эдя.
РОМАН. Завидую.
ВИТАЛЯ. Она была твоей женой…
РОМАН. Не тебе, ей завидую. У неё всю жизнь кто-то есть. Родители, я, сын, теперь вот ты. А у меня никогда и никого.
ВИТАЛЯ. Иди, побудете втроём. Я не смог бы жить с тёщей, будь она хоть трижды разлюбезная. Пошёл.
РОМАН. Виталий. У тебя же есть мой мобильный. Сбрось фотки.
ВИТАЛЯ. У меня и электронка твоя есть.
РОМАН. Да, так лучше. Счастливо. (Уходит в дом.)
ВИТАЛЯ. А вечерок-то славный, дивный даже, нет?
Из сквера входит Соня.
СОНЯ. Да.
ВИТАЛИЙ. Оба-на… Что «да»?
СОНЯ. Дивный вечерок. Я – Соня, подружка Роди.
ВИТАЛЯ. Ну, да, вспомнил. Да-да, конечно, ниточка за иголочкой и наоборот.
СОНЯ. Значит, Эдита Григорьевна соврала сыну?
ВИТАЛЯ. Не понял, давай, поразборчивей.
СОНЯ. Мать Романа Родионовича жива и вы, с Эдитой Григорьевной, встречались с ней. И фотка горбуньи реальная.
ВИТАЛЯ. А что значит «соврала»?
СОНЯ. Ну, Родьке-то она сейчас сказала, что не было никакой встречи.
ВИТАЛЯ. Ты-то откуда знаешь? Я такого не говорил. А если говорил, то не тебе. В любом случае, у меня плохая дикция и ты не могла ничего разобрать из моих слов.
СОНЯ. А мне всё равно, какая дикция у тебя. И даже неважно, насколько хорош мой слух. У меня есть планшет, в нём личный кабинет, куда поступают резервные файлы с сотового телефона Родиона.
ВИТАЛЯ. Ничего не понял, но вспомнил, что ты работаешь в салоне сотовой связи.
СОНЯ. Да. И я установила программу на телефон жениха, чтобы быть в курсе его жизни, особенно накануне начала совместной жизни. Мы идём в ЗАГС.
ВИТАЛЯ. Разумно. Но как-то вроде не про любовь, нет?
СОНЯ. Любовь пришла и ушла, а жизнь, она долгая, и я не хочу менять партнёра.
ВИТАЛЯ. Думаю, Роде сильно повезёт, если ты его бросишь. (Уходит.)
СОНЯ. Виталя, постой! Да постой же, давай, обсудим. И чёрт с тобой! Чёрт, чёрт, чёрт! Что же делать… делать, делать. Надо как-то поступить. Как!? (Уходит в сквер.)
СЦЕНА 6. Квартира Эдиты. Родя и Эдита выходят из кухни.
Условные звонки в дверь.
ЭДИТ. Отец твой, похоже.
РОДЯ. Не говори, что я пришёл проверять его.
ЭДИТА. Не скажу. (Отпирает дверь.) Проходи.
РОДЯ. Соню видел во дворе?
РОМАН. Нет.
РОДЯ. Побежал. Пока. (Уходит.)
ЭДИТА. Прости за утреннюю выходку, сорвалась.
РОМАН. Пересеклись во дворе с Виталей.
ЭДИТА. Ну, а что, баба есть баба, психанула, спохватилась. И так всё сложно, накопилось, навалилось. Выпьешь?
РОМАН. Однажды моя мать пришла в школу, хотя я ей настрого приказывал не появляться. Она ж меня устроила в центровую гимназию, имени Пушкина, там учились все такие крутые, а я из низов. Так и не знаю, как ей удалось меня туда воткнуть. А она пришла. Я и так-то стеснялся её. Может, даже и не любил. Не знаю, никогда не размышлял на эту тему. Пришла она. Тут-то всё и началось. Её на смех, меня вообще изводили. Не сразу, но отбился. Заставил, если не уважать меня, то уж считаться во всяком случае. Не спрашивай, как. Со всеми разобрался, а с матерью не смог. Как перемкнуло. Я в жизни так никого не смог возненавидеть. И презирать. Не важно, прав подросток, не прав, результат известен. Да я, признаться, забыл, что она есть. Даже то, что она была, и то не помнил. Наливай.
ЭДИТА. Она жёсткая. Крутая. Но если бы ты видел её радость. Да какая там радость, там фонтан счастья был, вулкан. Меня всю залапала, сказала, что через меня тебя трогает. Идём в кухню, там уютнее. Прогнала нас.
РОМАН. Если что, устроишься под моим началом. Я про работу, не голодать же.
ЭДИТА. Никогда. Ни под твоим началом, ни в коллективе, откуда меня вышвырнули – ни за что. Моя жизнь – моя, сама нажила, что нажила. Надо ж было бате дать ребёнку такое имя. Да в нашей стране глухонемую назови Эдитой, ей быть идти в певицы. Независимо от таланта.
РОМАН. Выпьем мы уже, или нет?
ЭДИТА. Простил?
РОМАН. Да я не обижался. Я испугался за Родика, заполучить отца – подлеца после стольких лет любви к нему и уважения… кошмар. Он ведь и тебя стал сторониться из-за того, что принял мою сторону.
ЭДИТА. И бабушкину.
РОМАН. Вот именно.
ЭДИТА. Виски? Ликёр?
РОМАН. Самогончику бы с чёрным хлебом и чесночком.
ЭДИТА. Легко.
РОМАН. Да ладно!?
ЭДИТА. Ты в гостях у богемы, завхоз, здесь ничему не стоит удивляться.
РОМАН. Восторг. Ничему-то ничему, зато есть кому. За стол!
СЦЕНА 7. Сквер у входа во двор многоэтажки, где живёт Эдита. На скамье сидит Родя. Из подъезда выходит Роман.
РОДЯ. Пап!
РОМАН. Во как.
РОДЯ. Присаживайся.
РОМАН. Удивил. (Присаживается.)
РОДЯ. Вечер вкусный.
РОМАН. Один?
РОДЯ. Хочется кушать и кушать, без остановки, всю жизнь.
РОМАН. Поссорились.
РОДЯ. Как мама?
РОМАН. Ждёт мужа домой.
Во двор входит Виталя.
СЦЕНА 8. Май. Квартира Обрезковой. Входит с улицы Роман.
РОМАН. Мам, чемодан в багажнике, такси ждёт.
Из кухни выходит Родя, в походной одежде.
РОДЯ. Я в поход, с ребятами, завтрак ещё ем.
Из комнаты входит Обрезкова.
ОБРЕЗКОВА. Родя, ты-то куда?
РОДЯ. Бабуль, счастливого пути, мне надо ещё собраться. Звони. Иду в многодневный поход по городам и весям. (Уходит в спальню.)
РОМАН. Родион, нельзя было раньше предупредить?
ОБРЕЗКОВА. Я поехала. Присядем.
РОМАН. Давайте, я вас до аэропорта провожу…
ОБРЕЗКОВА. Как моя фамилия, помнишь? На моей работе знали: Обрезкова раз сказала, как обрезала. Ну, с Богом.
РОМАН. Счастливого пути, мам.
ОБРЕЗКОВА. Благодарю. (Уходит.)
РОМАН. Родька, что ты безобразничаешь? А ну, открой дверь.
РОДЯ (открывает дверь спальни). Пап, дверь открыта, здесь замка нет. Я поехал. (Выходит с набитым рюкзаком.)
РОМАН. Где ты взял этот дурацкий рюкзак? Он же старше меня. В кладовке?
РОДЯ. И хватит тебе на диване париться, возвращайся в свою законную спальню, больше я тебя там не потревожу. Рюкзак я взял у однокурсника, ему он не понадобится.
РОМАН. Кого-то ждёшь?
РОДЯ. Уже нет. Открою. (Идёт в прихожую.)
РОМАН. Родя, я всё понимаю, но хватит уже страдать. Займись делом, у тебя сессия скоро…
Родя отпирает дверь. Входит Соня.
СОНЯ. Родя, собрался? Я провожу.
РОДЯ. Откуда ты взялась?
СОНЯ. На верхней площадке стояла. Не хотела при бабушке заходить, пусть едет спокойно в свой санаторий. Или ты думаешь, я не знаю, что ты собрался на призывной пункт? Это, конечно, мужественно, но как-то чересчур кардинально. Что, Роман Родионович, рот раскрыли? Удивлены? Да, ваш сын сегодня уходит в армию. Да что сегодня, сейчас.
РОДЯ. Откуда ты знаешь!?
СОНЯ. Заодно, объяснюсь. Мы, с вашим сыном, собирались в ЗАГС. Как положено. Как вам хотелось. По-взрослому. Собирались создать семью. В том смысле, что детей тоже породили бы. Но случился облом. Так вот, я не хочу, чтобы у моих детей была плохая наследственность. Не желаю убивать свою жизнь на убогого калеку. Я насмотрелась этих картинок, когда красивые здоровые тёлки толкают впереди себя инвалидные коляски с сопливыми дебилами. Это я про вашу мать, горбатую уродину. Про твою бабушку, Родион Романович. Да-да, это она была на той фотографии. Твоя великая мама не захотела развенчивать твоего потрясающего папу. А я решала не венчаться. Любовь пришла и ушла, а дети останутся на всю жизнь. Я – будущая мать, и я просто обязана предусмотреть всё ради детей. Потому что я не смогу, как Роман Родионович, отказаться от родного человека. Похоронить живую мать! Уже в одном этом такая наследственность, что туши свечи, коли плафоны. Ладно, всё. Прощайся с любимым отцом, я жду тебя на улице. (Уходит.)
РОДЯ. Обалдеть.
РОМАН. В армию, сын… так не уходят. Мама знает?
РОДЯ. Соня, как я понял, правду сказала?
РОМАН. Да.
РОДЯ. Я не видел её все эти дни, не разговаривал даже по телефону. Откуда она всё знает. Ой, всё, мне пора, время.
РОМАН. Родя…
РОДЯ. Пап, прости, не хотелось прощаний, слов, нервов. Но меня всё это впечатлило! Значит, я прав.
РОМАН. Надо поговорить, я тебя провожу.
РОДЯ. Пап, будь человеком, останься.
РОМАН. Это ненормально, когда отца не пускают на проводы в армию!
РОДЯ. Маму тоже. И бабушку. Я даже сказал бы, что обеих бабушек. Не думай, Соню я тоже на проводы не допущу. Нечего ей там делать. Всё, пока.
РОМАН. У тебя «жучок» в мобильнике. Виталя рассказал. А ему сама Соня проболталась. Ну, тогда ещё, когда к маме ходили оба. Когда всё это началось.
РОДЯ. Я думал, у нас мелодрама, как у всех нормальных людей, а тут триллер, блин, блокбастер почти что! Давай, осмыслим всё это порознь. Спишемся, не знаю, созвонимся, всё же мы, с тобой, не уроды какие. Да? Пока. (Уходит.)
РОМАН. Пока, пока… Пока.
СЦЕНА 9. На следующий день. Рочевск. Двор. Альбертовна моет окно. Из дому выходит Свечина, с пустыми вёдрами.
АЛЬБЕРТОВНА. Пошла на колонку?
СВЕЧИНА. Бесплатно.
АЛЬБЕРТОВНА. А слабо оба ведра святой водой наполнить?
СВЕЧИНА. У меня сейчас окно в спальне красотища, далеко видно, чистый-чистый простор. Болтушка.
АЛЬБЕРТОВНА. Кого-то несёт. Мимо ли, к нам?
СВЕЧИНА. Не будешь ведь окна святой водой намывать. (Уходит.)
Во двор входит Обрезкова.
ОБРЕЗКОВА. Посижу на лавочке, не возражаете?
АЛЬБЕРТОВНА. Мебель общественная, не жалко. Пересадку пережидаем?
ОБРЕЗКОВА. В санаторий еду. Кости никуда не годятся. Симпатичный у вас городок.
АЛЬБЕРТОВНА. Просто футы-нуты-лапти гнуты, а вроде из наших.
ОБРЕЗКОВА. Всю жизнь водителем троллейбуса. Из Москвы, коренная, даже не знаю, в каком поколении. Вроде не химией моете? Меня запах всегда бьёт, аллергия. Зять моет окна. Нина Михайловна я.
АЛЬБЕРТОВНА. В санаторий бесплатно или за свои?
ОБРЕЗКОВА. Бесплатно не бывает.
АЛЬБЕРТОВНА. Меня Альбертовной зовут, с детства, собственное имя по паспорту вспоминаю.
ОБРЕЗКОВА. Деньги за путёвку не платила, верно, здоровьем рассчиталась.
АЛЬБЕРТОВНА. Ещё и зять есть. Дочь, небось, внуки. Ужас. За всеми надо убирать, чистить. Нет, столько домашней живности мне не надо. У меня никого и никогда не было, слава богу. Принципиально. Мужики, конечно, копошились время от времени, но это не считается, как снег зимой, а дождь летом, всё проходит.
ОБРЕЗКОВА. У вас в доме воды нет, что женщина с вёдрами пустыми пошла?
АЛЬБЕРТОВНА. А я то там, то тут, то везде, то нигде, а пенсию, однако, заслужила, как верный пёс косточку. В Москве воду пьют из-под крана?
ОБРЕЗКОВА. Что вы, упаси бог. Покупаем.
АЛЬБЕРТОВНА. Это соседка наша, с вёдрами-то. Вот, кому рыдать надо по собственным костям, наши болячки с прострелами – детский лепет на лужайке. А она улыбается, говорит, я счастливая.
ОБРЕЗКОВА. Да, есть и внук, и дочь. Не соскучишься. Муж умер два года назад, вот уж плохо-то так, не сказать.
АЛЬБЕРТОВНА. Мы воду даром берём, из колонки. Остались ещё с прежней жизни при дорогах. Не, из крана не попьёшь, цвет не нравится и запах не тот, не ароматный.
Входит Свечина, с полными вёдрами, останавливается вдалеке отдохнуть.
ОБРЕЗКОВА. А вон ваша соседка, устала.
АЛЬБЕРТОВНА. Вот я ж говорю, муж ваш умер, небось с ума сходили?
ОБРЕЗКОВА. Да недавно только пришла в себя, как обратно жить вернулась. Внука и зятя его именем называла, все у меня были Гриши.
Свечина идёт к дому.
АЛЬБЕРТОВНА. Она нарочно встала там, так-то бы баба сильная, чтоб с вами не говорить. Ей хоть ещё два на коромысло вешай, потянет. Она и соседей чурается, и вообще людей. Пройдёт мимо, только кивнёт. Судьба. Куда ты, Свечина, постой с людьми, отвлекись.
ОБРЕЗКОВА. Здравствуйте.
АЛЬБЕРТОВНА. Эльвира Ивановна, вот хороший человек, проездом, москвичка. присоединяйся.
СВЕЧИНА. Доброго здоровья. (Уходит в дом.)
АЛЬБЕРТОВНА. Интересно же, Свечина, алё!
ОБРЕЗКОВА. Прошла, даже не глянула.
ОБРЕЗКОВА. Сын наверное благодарен матери за то, что вырастила, подняла, да просто родила.
АЛЬБЕРТОВНА. Да куда там. В апреле тут её невестка нарисовалась, пофотографировать мужнину родину, он-то ей сказал, что мать умерла. Видели бы вы ту встречу, вообще кина никакого не надо. Наша, Свечина, прогнала москвичку, как дворняжку. Правда, усвистела с облегчением. Но я-то же не родня, я не психовала, не волновалась, успела расспросить немного. Короче, сынок жив-здоров и нос в табаке, карьеру сделал. Окно помыла, не заметила. Как с вашей точки зрения?
ОБРЕЗКОВА. Окно? Хорошо. Чисто. Где у вас народ?
АЛЬБЕРТОВНА. Одна семья работает, другие на заработках. Из пенсионеров в живых только мы с Эльвирой Прекрасной остались.
ОБРЕЗКОВА. Тишина такая, ни души.
АЛЬБЕРТОВНА. А сын её стыдился. Муж умер, когда пацану года три, что ли, было. Она так-то нормальная была и горб не такой уж, чтобы страшный. Но после смерти мужа пострашнела дико лицом и сгорбилась страшно. На моих глазах. Я же с ними в этот дом въехала, в один день.
ОБРЕЗКОВА. Вот это любовь. Просто полюбить калеку да ещё жениться, настоящий подвиг.
АЛЬБЕРТОВНА. К стыду сказать, не баловали её люди, презирали, отталкивали. Такие уж мы есть. Природа какая-то зверская. За людьми и сын туда же. Ушёл в армию и не вернулся.
ОБРЕЗКОВА. Решил похоронить заживо, подлец.
АЛЬБЕРТОВНА. Не скажите. Подлости здесь ни Свечина, ни я нигде не видим. Жизнь такая, судьба. Что ни делается, всё как надо, значит, к лучшему. Вот проследите за моей мыслью. Парень выбился в люди, мамке радостно. Чего ещё надо? А если бы вернулся, жалел бы её, ухаживал? Ни ей толку, ни ему жизни. Нет уж, всё правильно. Это я вам, Нина Михайловна, мамины слова пересказываю, с которым лично я совершенно согласна. Как у растений там каких-нибудь или у некоторой живности, да вот хоть у сёмги. Отметала икру и померла.
ОБРЕЗКОВА. Горб у неё с рождения или травма какая?
АЛЬБЕРТОВНА. Не знаю. Никто не знает. Они же приезжие, откуда-то с Кубани. Никого, чтоб выяснить. Что-то, видимо, случилось, потому что они оба к себе никого не подпускали близко. Общие застолья не посещали. А расспрашивать раньше не очень-то было, могли подумать, что-нибудь, не знаю, как в Москве, а в наших краях тогда стукачей самих постукивали и от всей души. Может, зайдёте, покушаем, попьём?
ОБРЕЗКОВА. Вот и вся любовь.
АЛЬБЕРТОВНА. Ну, как-то так, да, навроде.
ОБРЕЗКОВА. Времени до поезда немного осталось. (Достаёт из сумки мобильный телефон.) Позвонить надо домой.
АЛЬБЕРТОВНА. Ага, вон он какой, мобильный телефон. Ясно. Мне-то не нужен. Видели-видели.. издалека. Забава. Ну, я пока приберусь после помывки, а вы, если что, заходите, квартира номер один.
ОБРЕЗКОВА. Спасибо!
АЛЬБЕРТОВНА. Заходите-заходите, у меня ещё много историй. Правда, таких диких, как со Свечиной, нет, но есть и покруче. Оттянемся. Звоните-звоните, я не слушаю. (Уходит.)
ОБРЕЗКОВА. А мне скрывать нечего. (По мобильному). Алё? Родя, как у вас? Всё путём. Просто так звоню, услышать. Пока, бывай. (Убирает мобильный.) Нет уж, хватит с меня новых историй, старых навалом.
Из окна выглядывает Альбертовна.
АЛЬБЕРТОВНА. Ну, как?
ОБРЕЗКОВА. Поеду. На обратном пути, может быть, зайду. Надо нервы подлечить, очень уж всё в жизни непросто как-то. Счастливо оставаться.
АЛЬБЕРТОВНА. Да уж, счастья у меня тут вагон и маленькая тележка. Интересная вы женщина, умеете слушать. Добрый путь. Ну, здравствуй, телевизор, зараза… возьми меня, возьми. (Уходит.)
Во двор входит Роман.
РОМАН. Мама!?
ОБРЕЗКОВА. Я тебе не мама.
РОМАН. Нина Михайловна… да.
Из подъезда выходит Свечина.
Из окна выглядывает Альбертовна.
Из окна выглядывает Альбертовна, подаёт купюру и мелочь.
АЛЬБЕРТОВНА. Эля, на, держи.
СВЕЧИНА. Чего ты?
АЛЬБЕРТОВНА. От меня тоже поставь, десятку наскребла.
СВЕЧИНА. Тебе за кого поставить?
АЛЬБЕРТОВНА. Ты ж о себе не подумаешь, поставь от меня за тебя.
СВЕЧИНА. Да ладно, я же ничто…
АЛЬБЕРТОВНА. Все мы ничто, и ты, и я, и все люди. Я не за человека хочу, чтоб за тебя, а за мать. У меня ж, не поверишь, тоже мамка была. Вот и поставь за себя и за всех мамочек. От меня, такой умненькой, благоразумненькой.
СВЕЧИНА. Я вот, хоть Свечина всего лишь по мужу, за такие слова, сама сейчас свечой встала бы в подсвечнике и горела бы до скончания времён за всех детей на свете. Помнишь, Витьку Сальникова из четвёртой квартиры? Он, когда художником решил стать в пятом классе, меня нарисовал. Чтобы я не заметила. На морду мою силёнок не хватило, ужас обуял… да ни на что не хватило, зарисовал только туловище. Покажу потом, посмеёмся. Так я, когда застукала, забрала листок, крутила-вертела, не понимаю. На сердце похоже. Помнишь, как в поликлинике, в коридоре, стенгазета висела, про кардиологию, навроде наглядной агитации. В общем, малевал он меня, горбатую, а вышло, будто нарисовал сердце. Неумёха. Вот я насмеялась. Обиделся мальчонка, а я же не со зла. Ну, какое у меня может быть сходство с сердцем… Горбатое сердце, ха! Глянь, глянь на меня, сердечную… Наглядная агитация… умора…
АЛЬБЕРТОВНА. И опять ржёт ведь, смешно ей. Всё, иди уже, и я пошла. (Уходит.)
СВЕЧИНА. Благодарю. (Уходит.)
СЦЕНА 10. Сквер неподалёку от железнодорожного вокзала. На скамье сидит Обрезкова. Входит Роман.
РОМАН. Вот вы где. Весь вокзал оббежал. Когда у вас поезд? С вещами помогу и тоже поеду. В обратную сторону. Да, Нина Михайловна, похоже, нам теперь в разные стороны.
ОБРЕЗКОВА. Не выдумывай. У нас, с тобой, ещё Родька есть, поднять надо. А там, бог даст, и я за Гришей моим отправлюсь.
РОМАН. Родька в армию пошёл. Вчера.
ОБРЕЗКОВА. Забрали?
РОМАН. Сам. Доброволец.
ОБРЕЗКОВА. Я твоей мамки испугалась, конечно. Потом отбежала и позавидовала. Надо же такую силищу сэкономить, чтобы всю молодость горбатиться на подлеца, хоть и родного сына, да ещё любить.
РОМАН. Нина Михайловна, я про себя уже всё понял.
ОБРЕЗКОВА. Армия – дело нужное. Пусть взрослеет. И от нас отдохнёт. Но как же так, без проводов! Я даже не поголосила за ним… Почему же у нас, с Гришей, такая дочь получилась, как неродная. Иной раз думала, может, и правда аист какой занёс, нашёл в капусте и понёс не по адресу.
РОМАН. На самом деле я решил остаться. Вернее, съезжу в Москву, возьму отпуск, сейчас нормально по моей линии нет загруженности, и вернусь. Не знаю, вымаливать прощение, не вымаливать, но что-то делать буду… Надо. С Альбертовной посоветуюсь, она её знает…
ОБРЕЗКОВА. Умом, что ли, тронулся? Не лезь к матери. Ей ничего не надо, кроме твоего благополучия, а ты тут всё бросил ради неё и приехал. Думаешь, подвиг? Нет, вторая подлость. Отпуск свой, конечно, можешь загубить, не жалко, покрутись в родном городке, полобызайся с мёртвым прошлым, а вот остаток жизни матери пощади.
РОМАН. Дита хорошая. Ну, бросила семью, ушла к любовнику, дело житейское, не ради выгоды же.
ОБРЕЗКОВА. Никогда не лезь в чужую душу, не помогай, когда не просят. Это я тебе, как водитель общественного транспорта ответственно заявляю. Через полчаса поезд, стоит пять минут.
РОМАН. Не ожидал вас здесь увидеть, как обухом по голове.
ОБРЕЗКОВА. Мне по всему дочку домой надо вернуть, а нельзя. Нужно, чтоб сама попросилась, иначе толку не будет. Или как-то так сделалось, чтоб я поверила: да, всё – это край.
РОМАН. Идёмте, Нина Михайловна.
ОБРЕЗКОВА. Нормальный ты мужик, Рома, мой Гриша тебя ценил. Думаешь, легко было нам, родителям, принять сторону зятя? Зятьёв может быть сколько угодно, а дочь одна. Вишь как, тебе для счастья нужно было бросить маму, а ей – остаться без сына. Так я сейчас внуку звонила домой, а он – в армии? Вот засранец.
РОМАН. Идёмте-идёмте… идёмте.
ОБРЕЗКОВА. Чего это ты меня по имени-отчеству. Иду, иду. Давай, возвращаем всё обратно, до твоего Рочевска. Хватит, что ты к нам, с Гришей, всю жизнь «на вы». Русскому человеку это странно и неприятно. Потом, правда, привыкаешь…
СЦЕНА 11. Десять месяцев спустя. Март. Около КПП войсковой части. Раннее утро. Родя, при погонах младшего сержанта, с повязкой на рукаве «ПОМОЩНИК ДЕЖУРНОГО», прохаживается, зевает. Чтобы взбодриться, попрыгивает, похаживает, делая маленький круг у крыльца. На уровне колен видит порхающую бабочку, заглядывается, присаживается на корточки.
РОДЯ. Красивая. Слышь, бабуль, ты уже на дембель или только призвалась в эту жизнь?
СОНЯ. Привет.
РОДЯ. Помощник дежурного по КПП…ооо…
СОНЯ. Здесь находится российская армия, господин младший сержант?
РОДЯ. Товарищ. И не больше, Соня.
СОНЯ. С бабочками беседуешь. Одичал без меня. Я договорилась вчера с командиром, тебе дадут трое суток увольнения. Я сняла номер в отеле.
РОДЯ. Рассчитала.
СОНЯ. Что?
РОДЯ. Я не вернусь.
СОНЯ. Ты что, по женщине не изголодался?
РОДЯ. Ничего, через месяц дембиль, я пока вон, с бабочкой потреплюсь.
СОНЯ. Я люблю тебя.
РОДЯ. Я тоже.
СОНЯ. Так в чём же дело?
РОДЯ. Как ты сказала тогда отцу: любовь приходит и уходит, а дети остаются.
СОНЯ. Не помню.
РОДЯ. Наследственность у меня дурная.
СОНЯ. Ерунда, твоя бабка по отцу увечная не с рождения, я навела справки.
РОДЯ. Вот! Прослушку установила?
СОНЯ. Перестань ребячиться, было и прошло. Я говорила с твоей мамой, она разъяснила ситуацию. Правда, никто так и не узнал, что да как, но это неважно.
РОДЯ. Женщина, я – на посту, в карауле я, мне запрещено общаться с посторонними. Уезжай и забудь.
СОНЯ. Чем же я тебе плоха!
РОДЯ. Мне-то бы всё хорошо, особенно с голоду. Но детям моим не нужна такая мать. Я, знаешь ли, тоже умею считать.
СОНЯ. Стой! Родя! Я никуда не уеду, буду околачиваться вокруг части!
РОДЯ. Не советую, гражданским запрещено околачиваться. И чтоб я тебя больше не видел! Мне не нужен счетовод.
СОНЯ. А кто тебе нужен, кто!
РОДЯ. Не ты. Москва – город большой, затеряйся, пожалуйста, от греха подальше. Я сейчас доложу дежурному, тебя арестуют и препроводят на гауптвахту, в просторечии – на нары. Потом доставят в комендатуру. Дальше происходит по-разному, но по месту работы сообщат сто процентов. Тебя уволят.
СОНЯ. Как же армия меняет человека… ужас. Прямо не знаю, что сказать. Поеду, пожалуй. А ты оставайся, солдат.
РОДЯ. Беги, пока есть время. Я не шучу, ты меня знаешь. (Уходит.)
СОНЯ. Беги, Соня, беги. Оловянный солдатик. (Уходит.)
СЦЕНА 12. Квартира Обрезковой. Звонок в дверь. Обрезкова выходит из кухни, отпирает дверь. В дверном проёме стоит Виталя.
ВИТАЛЯ. Прошу прощения, я – Виталий. Муж вашей дочери.
ОБРЕЗКОВА. Законный?
ВИТАЛЯ. Не супруг, нет, Эдя отказывается идти в ЗАГС.
ОБРЕЗКОВА. Эдя – вот как ты её кличешь. Что случилось?
ВИТАЛЯ. Не беспокойтесь, ничего страшного…
ОБРЕЗКОВА. Тогда какого ляда надо?
ВИТАЛЯ. Примите обратно дочь. Умоляю!
ОБРЕЗКОВА. Проходи.
ВИТАЛЯ. Я неделю назад уехал на гастроли, полгода, как минимум, она осталась одна.
ОБРЕЗКОВА. Как у неё с работой?
ВИТАЛЯ. Ничего не получается.
ОБРЕЗКОВА. А ты на гастролях?
ВИТАЛЯ. У нас простой, сорвались выступления в одном районе, вышло два дня выходных. Я отпросился. Всё понимаю, ваше право, вы – мать, но проявите уже милосердие. Меня в расчёт не берите, я отойду в сторону, исчезну с горизонта.
ОБРЕЗКОВА. Любовь прошла?
ВИТАЛЯ. Если бы! Давно сделал бы ноги.
ОБРЕЗКОВА. Танцор всё-таки, говорят.
ВИТАЛЯ. Я не в состоянии обеспечивать обоих, у нас долги по квартире, едим, что придётся. Всё бы ничего, но гастроли с каждым разом удлиняются, экономика, знаете ли.
ОБРЕЗКОВА. Как же, как же, помню: экономика должна быть экономной.
ВИТАЛЯ. Она одна, я за неё боюсь. А кроме как танцевать я ничего не умею!
ОБРЕЗКОВА. Я наказала свою дочь так же, как она наказала своего сына, то есть, моего внука. Вот вернётся Родя, пусть решает, хочет ли он жить под одной крышей с матерью. А ведь здесь ещё и отец его живёт. Так что, Виталий, танцуй отсюда, гастроли тебя ждут. Это ещё что, Роман, что ли?
Открывается дверь. Входит Роман, с чемоданом.
РОМАН. О, какие люди! Заходи, Дита, тут твой муженёк. Сюрприз.
ВИТАЛЯ. Я всё объясню.
ЭДИТА. Мама. Мамочка, прости меня, пожалуйста.
ОБРЕЗКОВА. Роман, что происходит?
РОМАН. Обмен. Я переезжаю в съёмную квартиру Диты и Витали, а ваша дочь, если не возражаете, сюда. Так правильно. Я здесь чужой, она здесь родная. Не могу больше терпеть, что мать моего сына бедствует. Она свой срок наказания отмотала. Всё, на волю, с чистой совестью. И не надо возражать, Нина Михайловна! Я прав.
ОБРЕЗКОВА. Здесь я хозяйка, мне решать, кто прав, кто виноват!
РОМАН. Эдита вернётся в свою конуру, я сниму свою, наш сын взрослый, он тоже уйдёт. Так и чего же вы хозяйка? Панели и кирпича? Хотите, радуйтесь своему одиночеству. Я своё слово сказал, со своими вы сами перекидывайтесь, без меня. У меня работа. Что там в Красноармейске, Виталя, из-за чего опять срыв?
ВИТАЛЯ. Администратор прокололся.
РОМАН. Ладно. Я пошёл. Вечером приду за вещами.
ОБРЕЗКОВА. Подлец!
РОМАН. Ну, в этом-то я известный специалист, вам ли не знать. Мама, будьте лучше нас, вы же можете. (Уходит.)
ВИТАЛЯ. Я тогда уж поеду. Эдя, созвонимся, ага?
ОБРЕЗКОВА. Когда тебе надо быть на работе, танцор?
ВИТАЛЯ. Так-то бы завтра.
ОБРЕЗКОВА. Ну вот и не дёргайся. Спите в спальне. Только сейчас не надо со мной говорить, не-то я ведь отвечу! Обед через полчаса где-то сготовится. Живите.
Звонит стационарный телефон.
ЭДИТА. Виталя, возьми чемодан, пошли.
ОБРЕЗКОВА (по телефону). Алё. Кто это? Не слышу, перезвоните.
ВИТАЛЯ. Самый большой чемодан собрала, чтоб мне жизнь мёдом не казалась. (Уходит в спальню.)
ЭДИТА. Родя звонил отцу, завтра приезжает.
Звонит стационарный телефон.
ОБРЕЗКОВА. Межгород, кажется. Иди, доча, иди.
ЭДИТА. Мама… Иду, мама, иду. (Уходит в спальню.)
ОБРЕЗКОВА (по телефону). Да. Алё? Теперь слышно. А я-то думаю, кому я понадобилась по межгороду. Здравствуй, Альбертовна. Ты же позавчера только звонила. Да что ты говоришь. Как? Ну, не знаю… Ладно, нет и нет. Завтра выезжаю, послезавтра утром буду. Всё, до встречи. (Кладёт трубку.) Ну, что поделать, все там будем. (Стучит в дверь спальни.) Эй, молодёжь. Выгляньте-ка.
Эдита и Виталя выходят.
ВИТАЛЯ. Вам плохо, вы побледнели!
ЭДИТА. Принеси воды. Мам, где таблетки?
ОБРЕЗКОВА. Альбертовна звонила. В кармане таблетки, при себе. Вода на столе, в графине. Свечина при смерти, мама Романа Завтра еду, помочь там, делом, деньгами, короче, распорядиться. Родни у неё в Рочевске никого.
ВИТАЛЯ (наливая воду в стакан). А Роман?
ОБРЕЗКОВА. Больная запретила.
ВИТАЛЯ. Бред. Вот вода. (Подаёт стакан воды.)
ОБРЕЗКОВА. Вот ведь кремень баба, скала, монолит. Да чёрт на всех знает, с нашими тараканами!
ЭДИТА. Я с тобой поеду.
ОБРЕЗКОВА (приняв таблетку). Нет, Родя приезжает, мать должна встретить сына.
ЭДИТА. Да не хочет он меня видеть. Ни письма, ни звонка за всю службу. Тебе нельзя ехать одной.
ОБРЕЗКОВА. Вот и выясните отношения. Родька изменился, заматерел, может, заодно, и поумнел. Заезжала я к нему.
ВИТАЛЯ. Так вы поддерживали связь со Свечиной?
ОБРЕЗКОВА. Нет, Эльвира Ивановна меня так и не подпустила. С Альбертовной сдружились. Я туда ездила дважды.
ЭДИТА. Вспомнила. Собирала чемодан, нашла диск с видео, где мама Романа с тобой танцует, Виталя.
ОБРЕЗКОВА. А что, есть такой?
ВИТАЛЯ. Я думал, что затерял. Да, Альбертовна снимала. Ещё когда в самый первый раз встретились.
ЭДИТА. Точнее, во второй, когда без меня пошёл. Всё, не оправдывайся, Роман мне объяснил, ты молодец и что пошёл, и что без меня. Так что же делать? Одну я тебя не пущу. Дай номер телефона Альбертовны, я созвонюсь, мы с ней рассудим, как быть.
ОБРЕЗКОВА. Номер в книжке. Пойду, прилягу. Потом позвонишь, займись пока обедом, сама разберёшься. (Уходит в комнату.)
ЭДИТА. Здравствуй.
ВИТАЛЯ. Привет, солнышко.
ЭДИТА. Пойдём вместе разбираться.
ВИТАЛЯ. А куда ты без меня.
ЭДИТА. В ванную, руки мыть. В очередь. (Уходит в ванную.)
ВИТАЛЯ. А я пока осмотрюсь в кухне! Голодным взором… (Уходит в кухню.)
На порог комнаты выходит Обрезкова.
ОБРЕЗКОВА. Чудна судьба… такие коленца выбрасывает, с ума сойдёшь. Ну, что ж, ребята, потанцуем. (Уходит.)
СЦЕНА 13. В тот же день. Рочевск. Двор. Альбертовна и Свечина выходят из дома, направляются к лавочке.
АЛЬБЕРТОВНА. Сегодня будет лучшим днём в моей жизни. Сегодня я буду благодарить себя за то, какой удивительной была моя жизнь: за все мои победы, достижения, и, конечно, за все трудности, ведь они меня сделали только сильнее. Этот день я обязательно проживу с высоко поднятой головой и счастливым сердцем. Я буду благодарна за утреннюю росу, солнце, облака, деревья, цветы и пение птиц. (Достаёт бумажку с текстом.) Так что там дальше? Всё время сбиваюсь в этом месте. Ага. Сегодня я буду самым внимательным человеком на свете. Сегодня я поделюсь своей радостью с окружающими меня людьми. Благодаря мне сегодня кто-то улыбнется. Я сотворю сегодня что-нибудь необычное и доброе для совершенно незнакомого мне человека. И подарю самое искренне доброе слово тому… кому… ой, да любому, первому встречному-поперечному. (Сминает бумажку.) Всё, хорош жить по шпаргалке. Эля, как ты? Совсем, что ли, разучилась говорить? Ох, и лицо у тебя стало, если бы ты только видела. Думаешь, страшнее, чем раньше? Ничего подобного, наоборот. Прошлое-то уродство случилось от прошлого удара, в молодости, а новый всё выправил. Красивая ты, поверь. Солнышко… солнышко.
Во двор входит Родя, в военной форме.
РОМАН. Заходи, а что, уже восемь?